Разделы статей

Америка, которую мы потеряли

16 ноября 2018 - Сергей Пимчев
Америка, которую мы потеряли
Роман американского писателя Джона Апдайка (1932-2009) "Кролик, беги" (1960) показывает Америку такой, какой мы её привыкли видеть и в которой мы узнаём американцев — почти таких же, как мы у себя дома, в Евразии. Это Америка конца 1950-х годов. Мне интересна та Америка. Я бы тоже хотел, как Гарри, оказаться ночью на машине где-то в американской глубинке и просто поболтать о том — о сём.
В романе мне попался фрагмент, где Гарри (главный герой романа, 26 лет) со своим старым тренером и его двумя женщинами (с ними прежде Гари не был знаком) поехали в кафе, и у них получился такой "американский вечер". Кстати, так бы я эту сцену и назвал: "Американский вечер". Такой разговор состоялся больше 60 лет назад. Интересно, если бы сейчас: так же бы говорили? Но не в этом дело.
Этот материал мне показался очень интересным для постановки на сцене. Правда, наверное, 18+, т.е. не в школе, а лучше в университете. Мне кажется, всё смотрелось бы очень динамично и колоритно. Тут целая жизненная история!
И ещё. Можно дать задание на сравнение образов повседневной жизни людей: американского и нашего, советского в тот момент. Наш образ жизни можно представить по какому-либо фильму того периода.
Судите сами.

Джон Апдайк. Кролик беги (1960).
Фрагмент

… Молодой китаец в грязновато-сером полотняном кителе преграждает им путь возле стеклянной стойки, за которой девушка-американка в кимоно пересчитывает истрепанные ассигнации.
— Простите, сколько вас?
— Четверо, — отвечает Кролик, убедившись, что Тотеро молчит.
Неожиданно Рут величественным жестом сбрасывает короткое белое пальто и подает его Кролику. От мягкой буклированной ткани поднимается волна духов.
— Четверо, пожалуйста, сюда.
Официант ведет их в красную кабинку. Заведение только недавно стало китайским, и на стенах еще висят розовые виды Парижа. Рут слегка пошатывается; Кролик, шагая сзади, замечает, что ее желтые от напряжения пятки то и дело разъезжаются в разные стороны в переплете лиловых ремешков, пригвождающих ноги к шпилькам-каблукам. Однако широкий зад, влитый в блестящее зеленое платье, сохраняет спокойствие. Плотная талия подтянута так же аккуратно, как прямые линии ее лица. Вырез платья обнажает треугольник жирной белой спины. Подходя к кабинке, он наталкивается на нее и тычется носом ей в макушку. Острый запах ее волос смешивается с запахом духов. Столкнулись они потому, что Тотеро очень уж церемонно провожает Маргарет на место — ни дать ни взять гостеприимный гном у входа в свою пещеру. Ожидая, когда они пройдут, Кролик с восторгом думает, что какой-нибудь незнакомец, проходя мимо ресторанного окна, как он сам вчера вечером проходил за окном того западновирджинского кафе, увидит его с женщиной. Ему кажется, что он и есть тот незнакомец, который с завистью смотрит в окно на его тело и на тело его женщины. Рут нагибается и проскальзывает на свое место. Кожа на ее плечах вспыхивает, потом тускнеет в тени кабинки. Кролик садится рядом, чувствуя, как она, устраиваясь поудобнее, со свойственной женщинам суетливостью шелестит платьем, словно вьет себе гнездо.
Оказывается, он все еще держит ее пальто. Бледная мягкая шкурка дремлет у него на коленях. Не вставая, он протягивает руку и вешает пальто на крючок вешалки.
— Хорошо иметь длинные руки, — говорит она, заглядывает в сумочку и достает пачку сигарет «Ньюпорт».
— А Тотеро говорит, что руки у меня короткие.
— Где вы откопали этого старого бездельника? — громко, чтобы Тотеро при желании мог услышать, спрашивает Рут.
— Он не бездельник, он мой бывший тренер.
— Хотите сигарету?
— Я бросил курить, — нерешительно отвечает он.
— Значит, этот старый бездельник был вашим тренером, — вздыхает она. Затем вынимает из бирюзовой пачки «Ньюпорта» сигарету, втыкает в оранжевые губы и, хмуро покосившись на серный кончик бумажной спички, по-женски неуклюже чиркает ею от себя; при этом она держит спичку боком, отчего та сгибается и загорается лишь с третьего раза.
— Рут! — произносит Маргарет.
— Бездельник? — повторяет Тотеро; его тяжелое нездоровое лицо кривится в кокетливой усмешке, словно он уже начал млеть и таять. — Да, я бездельник, бездельник. Гнусный старый бездельник, угодивший в общество принцесс.
Маргарет, не усмотрев в этом ничего уничижительного для себя, кладет руку на его руку, лежащую на столе, и с убийственной серьезностью заявляет:
— Никакой вы не бездельник.
— Где наш юный конфуцианец? — подняв вторую руку, оглядывается вокруг Тотеро. Когда юноша подходит, он спрашивает:
— Здесь подают алкогольные напитки?
— Мы приносим их от соседей.
Забавно, что у китайцев брови не торчат, а словно вдавлены в кожу.
— Двойной шотландский виски, — говорит Тотеро. — Вам, дорогая?
— Дайкири. — Ответ Маргарет звучит как острота.
— Вам, детка?
Кролик смотрит на Рут. Лицо ее облеплено оранжевой пыльцой. Ее волосы, волосы, которые с первого взгляда казались не то грязно-пепельными, не то блекло-каштановыми, на самом деле разноцветные — рыжие, желтые, коричневые и черные; в ярком свете каждый волосок принимает множество различных оттенков, как у собаки.
— Черт его знает, — отвечает она. — Пожалуй, дайкири.
— Три, — говорит Кролик юноше. Он думает, что дайкири нечто вроде лаймового сока.
— Три дайкири, один двойной шотландский виски со льдом, — повторяет официант и уходит.
— Когда ваш день рождения? — спрашивает Кролик у Рут.
— В августе. А что?
— А мой в феврале. Моя взяла!
— Ваша взяла, — соглашается она, как будто понимает его мысль: нельзя чувствовать полное превосходство над женщиной, которая старше тебя.
— Если вы узнали меня, почему вы не узнали мистера Тотеро? Он был тренером нашей команды.
— Кто смотрит на тренеров? Никакого проку от них нет.
— То есть как это нет? Школьная команда — это только тренер, верно?
— Школьная команда — это только ребята, — отзывается Тотеро. — Из свинца золота не сделаешь. Да, из свинца золота не сделаешь.
— А вы делали, — возражает Кролик. — Когда я попал в школьную команду, я головы от… — он замялся, все-таки за столом дамы какие-никакие…от локтя отличить не мог.
— Мог, еще как мог, Гарри. Я ничему тебя не научил, я просто предоставил тебя самому себе. — Он все время оглядывается. — Ты был юный олень с большими ногами, — продолжает он.
— Какого размера? — интересуется Рут.
— Сорок четвертого, — отвечает Кролик. — А у вас какой?
— У меня маленький-премаленький, — отвечает Рут. — Ножки-крошки.
— А мне показалось, будто они вываливаются из туфель.
Он отклоняется назад, стараясь скользнуть взглядом под стол, в подводный полумрак, где ее укороченные перспективой икры — как две золотистые рыбы. Обе ныряют под стул.
— Не смотрите так пристально, а то вывалитесь из кабинки, — говорит она с досадой. Это хорошо. Женщины любят, когда их приводят в смущение. Ни за что в этом не признаются, но это факт.
Официант приносит напитки, бумажные салфетки под тарелки и тусклое серебро. Положив прибор для Маргарет, он подходит к Тотеро, как вдруг тот отнимает от губ стакан с виски и освеженным твердым голосом произносит:
— Вилки и ложки? Для восточных блюд? Разве у вас нет палочек?
— Палочки, да.
— Всем палочки, — решительно заявляет Тотеро. — Каков монастырь, таков и устав.
— Моих не трогайте! — вопит Маргарет, со звоном хлопая рукой по своей ложке и вилке, когда официант хочет их убрать. — Не желаю никаких палочек.
— Гарри и Рут? — обращается к ним Тотеро. — Что предпочитаете вы?
Дайкири и в самом деле отдает лаймом, вкус которого, словно масло, растекается по поверхности прозрачной терпкой жидкости.
— Палочки, — звучным низким голосом отвечает Кролик, радуясь, что можно досадить Маргарет. — В Техасе мы никогда не прикасались металлом к китайским кушаньям.
— Рут? — Тотеро смотрит на нее робко и напряженно.
— Пожалуй. Если этот балбес может, то и я могу. — Она гасит сигарету и берет из пачки вторую.
Официант удаляется с отвергнутым серебром, словно подружка невесты с букетом. Маргарет остается в одиночестве, и это ее бесит. Кролик доволен; она — тень на его безоблачном счастье.
— Вы ели в Техасе китайские блюда? — интересуется Рут.
— Все время. Дайте сигарету.
— Вы же бросили курить.
— А теперь начал. Дайте десять центов.
— Десять центов! Черта с два!
Излишняя резкость ее отказа обижает Кролика; можно подумать, она боится прогадать. С чего она взяла, что он собирается ее обобрать? Что с нее взять? Сунув руку в карман, Кролик вынимает горсть мелочи, берет десятицентовик и опускает в маленький отделанный слоновой костью музыкальный автомат, который мягко светится возле их стола. Наклонившись и перелистав список мелодий, он нажимает кнопки «Б» и «7» — «Роксвилл».
— Китайская кухня в Техасе лучшая в Соединенных Штатах, кроме Бостона, — заявляет он.
— Слушайте великого путешественника, — говорит Рут и дает ему сигарету. Он прощает ее за десятицентовик.
— Итак, вы полагаете, — настаивает Тотеро, — что тренеры ничего не делают.
— Они никому не нужны, — отвечает Рут.
— Да бросьте вы, — вступается Кролик.
Официант возвращается с палочками и с двумя меню. Кролик разочарован у палочек такой вид, словно они вовсе не деревянные, а пластмассовые. От сигареты отдает соломой. Он вынимает ее изо рта. Нет уж, хватит.
— Каждый закажет по блюду, а потом мы все поделимся, — предлагает Тотеро. — Кто что любит?
— Я кисло-сладкую свинину, — заявляет Маргарет. Что ни говори, решительности у нее не отнимешь.
— Гарри?
— Не знаю.
— Вот тебе и специалист по китайской кухне, — замечает Рут.
— Здесь написано по-английски. Я привык заказывать по китайскому меню.
— Ладно, ладно, скажите мне, что самое вкусное.
— Отстаньте, вы мне совсем голову заморочили.
— Вы никогда не были в Техасе, — говорит Рут.
Он вспоминает дом на той незнакомой, лишенной деревьев улице, зеленую ночь, встающую из прерий, цветы в окне и отвечает:
— Конечно, был.
— А что вы там делали?
— Служил у Дядюшки Сэма.
— А, в армии, так это не в счет. Все были на военной службе в Техасе.
— Заказывайте по своему вкусу, — говорит Кролик Тотеро.
Его раздражают все эти ветераны армейской службы, с которыми Рут, как видно, зналась, и он напряженно вслушивается в последние такты песни, на которую потратил десятицентовик. В этом китайском заведении она доносится как будто из кухни и лишь весьма отдаленно напоминает ту разудалую мелодию, которая прошлой ночью так подбодрила его в машине.
Тотеро дает официанту заказ и, когда тот уходит, пытается разубедить Рут. Тонкие губы старика мокры от виски.
— Тренер, — говорит он, — тренер печется о развитии трех орудий, которыми нас наделила жизнь. Это голова, тело и сердце.
— И еще пах, — добавляет Рут.
Смеется — кто бы мог подумать? — Маргарет. Кролика от этой девицы прямо-таки оторопь берет.
— Юная леди, вы бросили мне вызов, и теперь я требую вашего внимания. Тотеро преисполнен важности.
— Чушь, — тихо отвечает Рут, опустив глаза. — Отвяжитесь вы от меня. Он ее рассердил. Крылья ее носа белеют, грубо накрашенное лицо потемнело.
— Во-первых, голова. Стратегия. Мальчишки большей частью приходят к баскетбольному тренеру с дворовых площадок и не имеют понятия — как бы это получше выразиться — об изяществе игры на площадке с двумя корзинами. Надеюсь, ты меня поддержишь, Гарри?
— Еще бы. Как раз вчера…
— Во-вторых, — я кончу, Гарри, и тогда скажешь ты, — во-вторых, тело. Выработать у мальчиков спортивную форму. Придать их ногам твердость. — Он сжимает в кулак руку на полированном столе. — Твердость. Бегать, бегать, бегать. Пока их ноги стоят на земле, они должны все время бегать. Сколько ни бегай, все будет мало. В-третьих, — большим и указательным пальцами второй руки он смахивает влагу с уголков губ, — в-третьих, сердце. И здесь перед хорошим тренером, каким я, юная леди, безусловно, старался быть и, как утверждает кое-кто, в самом деле был, здесь перед ним открываются самые серьезные возможности. Воспитать у мальчиков волю к совершенству. Я всегда считал, что она важнее воли к победе, ибо совершенство возможно даже в поражении. Заставить их ощутить, да, это слово, пожалуй, подходит, ощутить святость совершенства, понять, что каждый должен дать все, на что способен. — Теперь он позволяет сделать паузу и, поочередно взглядывая на слушателей, заставляет их прикусить языки. — Мальчик, чье сердце сумел облагородить вдохновенный тренер, — заключает он свою речь, — никогда уже — в глубочайшем смысле этого слова, — никогда уже не станет неудачником в более серьезной игре жизни. А теперь очи всех на тебя. Господи, et cetera… — Он поднимает к губам стакан, в котором не осталось почти ничего, кроме кубиков льда. Когда стакан опрокидывается, они со звоном катятся вниз, к его губам.
Обернувшись к Кролику, Рут спокойно, словно желая переменить тему, спрашивает:
— Чем вы занимаетесь?
— Я не уверен, что теперь вообще чем-либо занимаюсь, — смеется он. Сегодня утром я должен был пойти на работу. Я… это довольно трудно объяснить… я демонстрирую нечто, называемое «чудо-теркой».
— И я уверен, что это получается у него превосходно, — вмешивается Тотеро. — Я уверен, что когда члены совета корпорации «чудо-терок» собираются на свое ежегодное совещание и задают себе вопрос: «Кто более всех способствовал успеху нашего дела среди американской публики?» — имя Гарри Кролика Энгстрома оказывается первым в списке.
— А вы чем занимаетесь? — в свою очередь интересуется Кролик.
— Ничем, — отвечает Рут. — Ничем. — Ее веки сальной голубой занавеской опускаются над бокалом дайкири. На подбородок ложится зеленоватый отсвет жидкости.
Приносят китайские блюда. У Кролика прямо слюнки текут. Он и вправду не пробовал их после Техаса. Он любит эту пищу, в которой не найти следов зарезанных животных — кровавых кусков задней части коровы, жилистого скелета курицы; их призраки мелко изрублены, уничтожены и безболезненно смешаны с неодушевленными овощами, чьи пухлые зеленые тела возбуждают в нем невинный аппетит. Прелесть. Все это лежит на дымящейся грудке риса. Каждый получает такую аккуратную горячую грудку, и Маргарет торопливо перемешивает свою порцию вилкой. Все с удовольствием едят. От овальных тарелок поднимается терпкий запах коричневой свинины, зеленого горошка, цыпленка, густого сладкого соуса, креветок, водяного ореха и невесть чего еще. Лица наливаются здоровым румянцем, разговор оживляется.
— Он был сила, — говорит Кролик про Тотеро. — Он был величайшим тренером округа. Без него я был бы ничто.
— Нет, Гарри, ты не прав. Ты сделал для меня больше, чем я для тебя. Девушки, в первой же игре он набрал двадцать очков.
— Двадцать три, — уточняет Кролик.
— Двадцать три очка! Вы только подумайте! — Девицы продолжают есть. Гарри, помнишь состязание на первенство штата в Гаррисберге — и шустрого недомерка из Деннистона?
— Да, он был совсем коротышка, — говорит Гарри Рут. — Пять футов два дюйма, уродливый, как обезьяна. И притом подличал.
— Да, но свое дело он знал, — говорит Тотеро, — свое дело он знал. Гарри столкнулся с сильным противником.
— А помните, как он поставил мне подножку?
— Верно, я и забыл, — подтверждает Тотеро.
— Этот коротышка ставит мне подножку, и я лечу кувырком. Если бы стенка не была обита матами, я бы разбился насмерть.
— А что было дальше, Гарри? Ты его отделал? Я совсем забыл про этот случай, — говорит Тотеро с набитым ртом и жаждой мести в груди.
— Да нет, — медленно отвечает Кролик. — Я никогда не нарушал правил. Судья все видел, а так как это было уже в пятый раз, его удалили с поля. И тогда мы их расколошматили.
В лице Тотеро что-то гаснет, оно становится рыхлым и вялым.
— Верно, ты никогда не нарушал правил. Никогда. Гарри всегда был идеалистом.
— Просто не было нужды, — пожимает плечами Кролик.
— И второе удивительное свойство Гарри — с ним никогда ничего не случалось, — сообщает Тотеро девушкам.
— Нет, однажды я растянул запястье, — поправляет Кролик. — Но что мне действительно помогало, как вы сами говорили, так это…
— А что было дальше? Просто ужас, до чего я все забыл.
— Дальше? Дальше был Пенноук. Ничего не было. Они нас побили.
— Они победили? Разве не мы?
— Да нет же, черт возьми. Они здорово играли. У них было пять сильных игроков. А у нас? По правде говоря, только я один. У нас был Гаррисон, он был о'кей, да только после той футбольной травмы он уже больше никогда не оправился.
— Ронни Гаррисон? — спрашивает Рут.
— Вы его знаете? — с тревогой спрашивает Кролик. Гаррисон был знаменитый бабник.
— Я не уверена, — довольно равнодушно отзывается Рут.
— Невысокого роста, курчавый. Чуточку прихрамывает.
— Нет, не знаю, — говорит она. — Пожалуй, нет.
Как ловко она управляется одной рукой с палочками; вторая лежит на коленях ладонью вверх. Он с удовольствием смотрит, как она наклоняет голову, как наивная толстая шея подается вперед, сухожилия на плече напрягаются, губы смыкаются вокруг куска. Палочки точно рассчитанным движением зажимают еду. Просто удивительно, сколько нежности у этих толстух. Маргарет — та, словно лопатой, сгребает еду тусклой изогнутой вилкой.
— Мы проиграли, — повторяет Тотеро, зовет официанта и просит еще раз повторить те же напитки.
— Мне больше не надо, спасибо, — говорит Кролик. — Я уже и так пьян.
— Вы просто большой пай-мальчик, — говорит Маргарет. Она до сих пор не усвоила, как его зовут. Господи, до чего она ему противна.
— О чем я начал говорить и что, по вашим же словам, мне и вправду помогало, так это одна хитрость — держать мяч обеими руками, почти соприкасаясь большими пальцами. Вся штука в том, чтобы держать мяч перед собой, и тогда появляется это славное легкое чувство. Мяч со свистом сам летит вперед. — Он показывает руками, как это делается.
— Ах, Гарри, — грустно замечает Тотеро, — когда ты ко мне пришел, ты уже умел бросать мяч. Я внушил тебе всего лишь волю к победе. Волю к совершенству.
— Знаете, моя лучшая игра была не в тот раз, когда мы набрали сорок очков против Аленвилла, а в предпоследнем классе. Мы в самом начале сезона поехали в дальний конец округа, в маленькую забавную провинциальную школу, там было всего около сотни учеников во всех шести классах. Как она называлась? Что-то птичье… Вы должны помнить.
— Птичье… Нет, — отвечает Тотеро.
— По-моему, это был один-единственный раз, когда мы их включили в программу соревнований. Там был такой смешной малюсенький квадратный спортзал, и зрители сидели на сцене. Какое-то забавное название.
— Птичье, птичье, — повторяет Тотеро. Он озабочен. Он все время потирает ухо.
— Иволга! — вне себя от радости восклицает Кролик. — Средняя школа «Иволга». В Ориоле. Такой маленький разбросанный городишко, дело было в начале спортивного сезона, так что было еще тепло, и на полях торчали копны кукурузы вроде вигвамов. И вся школа пропахла сидром, помню, вы еще насчет этого острили. Вы мне велели не принимать все это близко к сердцу, мы приехали попрактиковаться и вовсе не должны их расколошматить.
— У тебя память лучше, чем у меня, — говорит Тотеро.
Официант возвращается, и Тотеро, не дожидаясь, пока ему подадут, берет стакан прямо с подноса.
— Ну вот, — продолжает Кролик, — мы приходим и начинаем играть, а там эта пятерка фермеров топчется по площадке, и мы с ходу набираем пятнадцать очков, и я ничего не принимаю близко к сердцу. А на сцене сидит всего десятка два зрителей, и игра эта вовсе не зачетная, все это не важно, и у меня появляется такое удивительное чувство, будто я могу все на свете, и мне надо только бегать просто так, пасовать и больше ничего, и вдруг я вижу, понимаете, вижу, что действительно могу все на свете. Во второй половине я делаю всего каких-нибудь десять бросков, и каждый мяч летит прямо в корзину, не то что ударяет в обод, а даже и не задевает, будто я камушки в колодец бросаю. А эта деревенщина носится туда-сюда, они все мокрые, а запасных у них всего только двое, но наша команда не в их лиге, так что им тоже все равно, и единственный судья наклоняется над краем сцены и заговаривает с их тренером. Средняя школа «Иволга». Вот так, а потом их тренер приходит в раздевалку, где переодеваются обе команды, достает из шкафчика кувшин сидра и пускает по кругу. Неужели вы не помните? — Как странно, даже смешно, почему-то они никак не могут понять, что в этом было такого особенного. Он снова принимается за еду. Остальные уже поели и теперь выпивают по второй.
— Да, сэр, Как-вас-там, вы и вправду милый мальчик, — говорит Маргарет.
— Не обращай внимания, Гарри, — замечает Тотеро. — Шлюхи всегда так разговаривают.
Рука Маргарет, оторвавшись от стола, пролетает мимо ее тела и бьет его прямо в зубы.
— Один — ноль, — хладнокровно произносит Рут.
Все происходит так тихо, что китаец, который убирает со стола тарелки, не поднимает головы и явно ничего не слышит.
— Мы уходим, — объявляет Тотеро и пытается встать, но натыкается бедром на край стола, застревает и стоит ссутулясь, как горбун. От удара рот его чуть-чуть скривился, и Кролик отводит глаза от этой двусмысленной болезненной смеси бравады, стыда и, что еще хуже, гордости, скорее тщеславия. С искаженных кривой ухмылкой губ слетают слова:
— Вы идете, дорогая?
— Сукин сын, — отзывается Маргарет; однако ее крепкое, как орешек, тельце выскальзывает из кабинки, и она оглядывается посмотреть, не оставила ли она сигарет или кошелька. — Сукин сын, — повторяет она, и в невозмутимости, с какой она это произносит, есть что-то даже красивое. Вид у них с Тотеро теперь более спокойный, решительный и как бы даже суровый.
Кролик хочет выскочить из-за стола, но Тотеро поспешно кладет ему на плечо руку; твердое прикосновение этой тренерской руки Кролик, сидя на скамейке, частенько ощущал незадолго до того, щепок по спине отправлял его на баскетбольную площадку.
— Нет, нет, Гарри. Оставайся. Не все сразу. Пусть наша грубость тебя не смущает Ты бы не мог дать мне на время машину?
— Что? Мне же без нее никуда не попасть.
— Да, да, ты прав, ты совершенно прав. Прости, пожалуйста.
— Да нет, я хотел сказать, что если она вам нужна… — Ему не хочется одалживать автомобиль, который принадлежит ему лишь наполовину.
Тотеро это понимает.
— Нет, нет. Нелепая идея. Спокойной ночи.
— Обрюзгший старый болван, — говорит ему Маргарет.
Взглянув на нее, Тотеро суетливо опускает глаза. Гарри видит, что она права, Тотеро и вправду обрюзг, лицо его искривилось, как спущенный баллон. Однако этот баллон смотрит на Кролика, словно распираемый какой-то важной мыслью, тяжелой и бесформенной, как вода.
— Куда ты денешься? — спрашивает Тотеро.
— Все будет о'кей. У меня есть деньги. Я возьму номер в гостинице, отвечает Кролик. Отказав Тотеро, он хочет, чтобы тот поскорее ушел.
— Дверь моей обители открыта, — говорит Тотеро. — Правда, там всего одна койка, но можно сделать матрас…
— Нет, нет, — резко возражает Кролик. — Вы спасли мне жизнь, но я не хочу садиться вам на шею. Все будет хорошо. Я и без того не знаю, как мне вас благодарить.
— Мы еще побеседуем, — обещает Тотеро; рука его дергается и как бы случайно шлепает Маргарет по заду.
— Я готова тебя убить, — говорит ему Маргарет, и они удаляются.
Похожие со спины на отца с дочерью, они минуют стойку, возле которой шепчется с девушкой-американкой официант, и выходят сквозь стеклянную дверь, Маргарет впереди. Словно так и надо, словно они — деревянные фигурки, входящие и выходящие из старинного барометра.
— Господи, в какой же он скверной форме.
— А кто в хорошей? — интересуется Рут.
— Хотя бы вы.
— Вы хотите сказать, что у меня хороший аппетит?
— Послушайте, у вас какой-то комплекс насчет того, что вы такая большая. Вы совсем не толстая. Вы пропорционально сложены.
Она смеется, потом умолкает, смотрит на него, снова смеется, берет его обеими руками за плечо и говорит:
— Кролик, вы истинно христианский джентльмен.
От того, что она назвала его по имени, его обдает волнующим теплом.
— За что она его ударила? — спрашивает он и хихикает, боясь, что ее руки, лежащие у него на плече, игриво ткнут его в бок. Ее крепкая хватка не исключает такой возможности.
— Ей нравится бить людей. Однажды она ударила меня.
— Наверняка вы сами напросились.
Она убирает руки и кладет их обратно на стол.
— Так ведь и он напросился. Ему нравится, когда его бьют.
— Вы его знаете?
— Она мне про него рассказывала.
— Это еще не значит, что вы его знаете. Эта девка глупа.
— Что верно, то верно. Вы даже и представить себе не можете, до чего она глупа.
— Еще как могу. Я женат на ее двойняшке.
— Уу-у! Женат.
— Слушайте, что вы там говорили насчет Ронни Гаррисона? Вы его знаете?
— А что вы там говорили насчет того, что вы женаты?
— Да, я был женат. И до сих пор женат.
Он жалеет, что заговорил об этом. Огромный пузырь, сознание чудовищности его положения теснит ему сердце. Так бывало в детстве, когда, субботним вечером возвращаясь домой, он вдруг осознавал, что все кругом деревья, мостовая — все это жизнь, единственная, неповторимая действительность.
— Где она?
Этого еще не хватало — попробуй-ка ответить на вопрос: куда могла пойти Дженис?
— Она, наверно, у своих родителей. Я только вчера ее бросил.
— А, так это просто отпуск. Вы ее не бросили.
— Да нет, пожалуй, бросил.
Официант приносит им блюдо кунжутных пирожных. Кролик на пробу берет одну штуку, он думает, что они твердые, и с удовольствием ощущает, как сквозь тонкую оболочку семян проступает мягкое тягучее желе.
— Ушли совсем ваши друзья? — спрашивает официант.
— Не беспокойтесь. Я заплачу, — отвечает Кролик.
Китаец поднимает свои вдавленные брови, морщит в улыбке губы и уходит.
— Вы богатый? — интересуется Рут.
— Нет, бедный.
— Вы и вправду собираетесь ночевать в гостинице?
Оба берут по несколько пирожных. На блюде их штук двадцать.
— Да. Сейчас я расскажу вам про Дженис. Я не собирался ее бросать до той самой минуты, когда я от нее ушел. Мне вдруг стало ясно, что иначе и быть не может. В ней пять футов шесть дюймов, она смуглая…
— Не желаю про нее слушать. — Голос Рут звучит решительно; когда она, закинув голову, вглядывается в светильники на потолке, ее разноцветные волосы приобретают однородный темный оттенок. Волосам свет льстит больше, чем лицу, — на обращенной к Гарри стороне ее носа из-под пудры проступают какие-то пятна или прыщи.
— Не желаете, — говорит Кролик. Пузырь скатывается с груди. Раз это никого не беспокоит, почему это должно беспокоить его? — О'кей. О чем мы будем говорить? Сколько вы весите?
— Сто пятьдесят.
— Да вы же просто крошка. Второй полусредний вес. Кроме шуток. Кому нужна кожа да кости? Каждому фунту вашего веса просто цены нет.
Он болтает просто так, от радости, но что-то в его словах заставляет ее насторожиться.
— Уж очень вы умный, — замечает она, поднимая к глазам пустой бокал. Это плоская вазочка на коротенькой ножке вроде тех, в каких подают мороженое на пижонских вечеринках по случаю дня рождения. Бледные дуги отраженного света проплывают по ее лицу.
— Про свой вес вы тоже не желаете говорить. Гм. — Отправив в рот еще одно пирожное, он ждет, чтобы прошло первое ощущение острого вкуса желе. Ладно, переменим пластинку. Что вам требуется, миссис Америка, так это «чудо-терка». Сохраняет витамины. Снимает излишек жиров. Один поворот пластмассового винта — и вы можете натереть морковь или наточить карандаши вашего супруга. Годится на все случаи жизни.
— Бросьте. Бросьте дурака валять.
— Ладно.
— Поговорим о чем-нибудь приятном.
— Ладно. Начинайте вы.
Она откусывает пирожное и смотрит на него, улыбаясь полным ртом и потешно опустив уголки туго надутых губ; когда она жует, на лице ее изображается безмерное удовольствие. Наконец она глотает, широко раскрывает круглые голубые глаза, коротко вздыхает, хочет что-то сказать, но вместо этого смеется прямо ему в лицо.
— Обождите, — говорит она, — сейчас. — Затем заглядывает в свой бокал, сосредоточенно думает, но все, на что она способна, — это заявить:
— Не надо жить в гостинице.
— Придется. Скажите, какая лучше.
Интуиция подсказывает ему, что она много чего знает про гостиницы. Там, где ее шея незаметно переходит в плечо, белеет мелкая ложбинка, в которую, свернувшись клубочком, ложится его внимательный взгляд.
— Они все дорогие, — говорит она. — Все дорого. Даже моя маленькая квартирка и та дорогая.
— Где ваша квартира?
— Тут неподалеку. На Летней. Второй этаж, над кабинетом врача.
— Вы там одна живете?
— Да. Моя подруга вышла замуж.
— Как же вы платите за квартиру, если нигде не работаете?
— Что вы хотите этим сказать?
— Ровно ничего. Вы же сами говорили, что нигде не работаете. Какая плата?
Рут смотрит на него с тем настороженным любопытством, которое он заметил с самого начала, еще возле счетчиков на автостоянке.
— За квартиру, — поясняет он.
— Сто десять в месяц. Не считая света и газа.
— И вы нигде не работаете.
Она смотрит в бокал и раскачивает его обеими руками, от чего отраженный свет пробегает по краю стекла.
— О чем вы думаете? — спрашивает Кролик.
— Просто удивляюсь.
— Чему?
— Какой вы умный.
Не поворачивая головы, он чувствует дуновение легкого ветерка. Ага, вот куда она клонит, а он еще сомневался.
— Ну так вот что я вам скажу. Почему бы мне не помочь вам уплатить за квартиру?
— С какой стати?
— По доброте сердечной, — отвечает он. — Десятку?
— Мне нужно пятнадцать.
— За свет и газ. О'кей, о'кей.
Ему не совсем ясно, что делать дальше. Они сидят и смотрят на пустое блюдо, где лежала пирамидка кунжутных пирожных, — они их все съели. Появившийся официант удивленно переводит глаза с блюда на Кролика, с Кролика на Рут — все это в течение секунды. Он подает им чек на 9.60. Кролик кладет на чек десятку и доллар, а рядом еще десятку и пятерку. Он подсчитывает, что остается в бумажнике: три десятки и четыре доллара. Когда он поднимает голову, деньги Рут уже исчезли с полированного стола. Он встает, берет ее мягкое пальтишко, подает ей, и, словно большая зеленая рыба, его добыча тяжело поднимается, выходит из кабинки и безучастно позволяет надеть на себя пальто. По десять центов фунт, подсчитывает он.
И это сверх ресторанного счета. Подойдя со счетом к стойке, он протягивает девушке десятку. Она хмуро отсчитывает сдачу; жуткая пустота ее глаз аккуратно обведена тушью. Простое лиловое кимоно никак не вяжется с пружинистым перманентом и нарумяненным испитым лицом, с типично американской кислой миной. Когда она кладет монеты на розовое блюдце для сдачи, он отмахивается от кучки серебра и, добавив еще доллар, показывает на молодого китайца, который торчит возле девушки, не спуская с них глаз.
— Пасиба, сэр. Бальшое пасиба, — говорит он Кролику. Однако его благодарности не хватает даже на то время, в течение которого они успевают скрыться из виду. Когда они направляются к стеклянной двери, он поворачивается к кассирше и тонким голосом с безупречным произношением и интонациями продолжает свой рассказ: «…и тогда тот второй парень ему говорит…».
 

Похожие статьи:

Судьба человекаЛеонид Броневой. Мысли

Судьба человекаМаэстро. Леонид Быков

Научно-методические консультации-вариацииАналитический тренинг. Случай: управление судьбой

Золотая библиотекаДевушка. На войне и после войны

Золотая библиотекаГлубинные токи судьбы. Максим Горький

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Последние вопросы FAQ
Неизвестный человек спрашивает: "Добрый день, подскажите, если не сложно , где лучше обучиться или найти информацию по системному...
  19 декабря 2016Подробнее...
Павел Кац спрашивает: "Здравствуйте, уважаемый Сергей Петрович! Я занимаюсь увековечением памяти людей, оставивших след в истории нашей...
  22 ноября 2016Подробнее...
Михал Варых, наш коллега из Варшавы, задаёт вопрос: "Сергей, у меня к тебе вопрос. Кто такие "политики Садового кольца"? Ты встречал...
  14 октября 2016Подробнее...
Извините, ещё вопрос. Как вы оформляете публикации?
  22 февраля 2015Подробнее...
Добрый день! Как познакомиться с содержанием выполненных вами многочисленных проектов? Меня, например, интересует проект "Учитель года...
  22 февраля 2015Подробнее...
Рейтинг пользователей
Сергей Пимчев
+343
Самый длинный статус из всех что существуют в этом прекрасном мире
Вера Балакирева
+10
Галина Михеева
0
Marina
0
Vikadrems
0
geografinya
0
Поддержка
Если Вы считаете наш проект открытого информационного портала полезным,
просим поддержать наш проект переводом суммы в размере 50руб.
Деньги необходимы для оплаты хостинга, работ по продвижению сайта,
а также оплаты работы модераторов.
      Из суммы перевода вычитается комиссия:
0,5% за перевод из кошелька ЯндексДеньги;
2% за перевод с карты Visa или MasterCard.